![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
kommariВ книге Орехова приведены эти воспоминания о пребывании в Финляндии глазами советского ребенка. Фамилия автора воспоминаний, как пишет Орехов, изменена. Сам Орехов как автор крайне антисоветски настроен, поэтому воспринимать нужно с некоторой осторожностью, но тем не менее детали интересные.
Отец мой, Звездин Иван Иванович, в то время был заместителем начальника иностранного отдела НКВД, занимался политической разведкой. В Финляндию мы поехали осенью 1933 года, мне тогда шел седьмой год. Отца направили туда на должность секретаря консульского отдела посольства СССР в Хельсинки - это, как говорят, была его «крыша». Как мне отец потом рассказывал, эта должность, помимо оформления документов для выезжающих в СССР и остальных официальных обязанностей, позволяла также - под видом рассмотрения запросов от русских эмигрантов, проживавших в Финляндии, касательно розыска родственников - выявлять и ставить под наблюдение нелегально проживавших на территории Советской России, например, агентов Русского Общевоинского Союза (РОВС). Кроме того, через него в силу его официального служебного положения проходили все анкеты, паспорта и визы. До командировки в Финляндию работал он в Ленинграде в системе ОГПУ - НКВД на должности оперативного сотрудника, уполномоченного иностранного отдела - а оперативные сотрудники в Ленинграде вели контрразведывательную работу, в частности, против консульств Эстонии и Финляндии. Жили мы в Ленинграде в доме № 5 по Гороховой улице. Напротив нашего дома - большое здание, в те годы это был административный корпус ОГПУ - НКВД, где на последнем этаже располагался наш детский садик - «очаг», как было принято тогда говорить. В угловом здании, выходившем на улицу Гоголя, помещалась закрытая поликлиника ОГПУ - НКВД, а в соседнем от него доме помещалось уникальное учреждение, которое и шило одежду, и готовило нелегальные паспорта, там были и типографии, и чего там только не было. Так вот, пришли мы как-то раз - отец, мать и я - в это здание. Зачем - я не спрашивал, поскольку работа у отца была такая, что и меня тоже учили поменьше спрашивать. Там к нам вышел этакий «Шолом-Алейхем», еврей, и стал снимать с меня и с моей матери мерку: «Так, молодой человек, повернитесь, вот так. Как будем шить, мадам, где будем делать талию?» Ну, мать моя была очень стройная, худенькая, она только перенесла туберкулез, которым она заболела после простуды, полученной во время наводнения в Ленинграде в 1924 году; каждую зиму она ездила из Ленинграда в санатории, весной, в тяжелое время, ездила в Крым, в санаторий ОГПУ. Но, забегая вперед, хочу сказать, что вряд ли она выжила бы и прожила долго, если бы мы не попали в такую страну, как Финляндия, где я впервые узнал, что такое белый батон, что такое настоящее масло, а не маргарин, как у нас было, ну а уж про такую экзотику, как бананы, апельсины и ананасы, я до этой поездки вообще слыхом не слыхивал. В общем, посуетился вокруг нас этот «Соломон Израилевич», и дня через три-четыре внешне нас было совсем не узнать - так нас с матерью приодели.
А через короткое время стали собираться в дорогу. Погода была еще теплая, вечера были довольно светлые. Никакие родственники - ни матери, ни отца - нас не провожали. Посидели, как водится, перед дорогой. А потом, когда уже ехали по набережной к Финляндскому вокзалу, через Литейный мост, вот тут я прошел первый свой инструктаж. «Запомни, - сказал мне отец, - с этого момента ты не Звездин, а Васильев. Во-вторых, кого бы ты там ни увидел (он назвал нескольких своих ближайших друзей), делай вид, что ты их не знаешь и никогда раньше не встречал». Были и другие наставления, которые я прекрасно усвоил, понимая: это нужно, раз отец ехал на такую работу и под такую «крышу».
На вокзале стоял пригородный поезд, который ходил до Курорта через Белоостров, к нему был прицеплен международный - так называемый «пульмановский» - вагон, который был совершенно не похож на наши. Это был финский вагон, проводники - финны, их было двое, и они говорили по-русски. Из пассажиров, кроме нас, никого не было. Ехали мы в среднем купе.
Помню, как прибыли мы на нашу пограничную станцию Белоостров, где я, к удивлению своему, увидел нашего хорошего знакомого, который служил там начальником перехода. Я, помня наставления отца, виду не подал, однако тот, узнав нас, хитро мне подмигнул. Дальше был таможенный досмотр, а потом наш международный вагон (поезд к тому времени уже ушел в сторону Курорта) потащили паровозом на финскую сторону. Мост через речку Сестру (по-фински она тогда называлась Раяйоки, что означало «Пограничная река») с финской стороны был выкрашен в белый цвет, а с нашей - в красный. На тормозных площадках по обе стороны вагона стояли четыре наших пограничника. Когда вагон встал на короткое время на мосту, наши пограничники спрыгнули, и вместо них на площадки запрыгнули финские пограничники. И пока вагон медленно переходил с красного на белое, те из ихних пограничников, которые стояли у моста, тщательно осматривали его сверху донизу - не заложил ли кто-нибудь в какую-либо нишу чего-нибудь недозволенного. Ибо такой был порядок.
На нашей стороне перед мостом стояла арка, на которой была обращенная в сторону Финляндии надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! СССР». На финской же стороне ничего подобного не было, пограничники ихние осматривали вагон снаружи, а внутрь зашел один из них, в сером мундире, проверить паспорта пассажиров. Проверка происходила в коридоре, а мне отец велел не выходить из купе. Но вот из окна я вижу финского пограничника, одетого в серую форму, с буквой «S» на рукаве, который осматривал наш вагон. Я, конечно, как сын военного, форму эту внимательно рассмотрел. Пока вагон медленно двигался, он, как я видел, внимательно просматривал на вагоне свою полосу обзора. И тут меня охватило какое-то чувство, я бы сказать, пролетарской солидарности: верный своим представлениям, что это сын трудового народа, замученного капиталистами, который только и мечтает о том, как бы кто помог ему свергнуть проклятых и ненавистных буржуев, я, забыв о всех данных мне перед поездкой наставлениях, тут же стал дышать на стекло и выводить на нем пальцем пятиконечную звезду, слово «СССР»... Затем стал показывать рукой: «Рот фронт!», выводить на запотевшем стекле свастику, перечеркивать ее... Но вот наши глаза встретились. Я думал, что он улыбнется и приветливо мне помашет. Однако лицо его исказилось какой-то, я бы сказал, настороженной гримасой, и он продолжил осматривать вагон снаружи. Я выскочил в коридор, где стоял отец и финский пограничник, державший в руке наши «серпастые-молоткастые», и прокричал: «Папа! Я ему показываю «Рот фронт!», рисую красную звезду, пишу «СССР»!... В этот момент отец молча закрывает мне рот ладонью и буквально зашвыривает обратно в купе, однако при этом я все же успеваю заметить кривую усмешку на лице финского пограничника.
Потом была остановка у станции Раяйоки, это от моста меньше километра. Отец ушел в правое крыло вокзала, а меня мать повела в маленький уютненький буфетик. Там я почувствовал, как чем-то вкусно пахнет. Оказывается, это был запах кофе, мне доселе незнакомый. Я видел, что у матери откуда-то взялись деньги, уже финские, на которые нам дали две чашки крепкого кофе и по пончику с брусничным вареньем. Я схватил свой пончик так неловко и резко, что раздавил его и красным вареньем обляпал себе новенькую рубашку. Вот такие у меня остались первые впечатления по приезде на территорию Финляндии.
Станция Rajajoki. Довоенный снимок.
Потом наш вагон прицепили к паровозу, который, толкая его в хвост, дошел до станции Терийоки, там нас прицепили к местному - выборгскому - поезду, а в Выборге - к курьерскому составу «Выборг - Хельсинки». В Выборге, куда поезд пришел уже затемно, я увидел освещенное здание вокзала - такое красивое, величавое, совершенно не такое, какое там стоит сейчас.
В Хельсинки прибыли на следующее утро. На вокзале нас ожидала посольская машина - насколько помню, это был «Паккард», с красным флажком на правом крыле. Когда мы сели в нее, она тронулась, и минут через пятнадцать мы прибыли в посольство. Оно располагалось в большом пятиэтажном светлом здании Г-образной формы. Там для нас уже была приготовлена двухкомнатная квартира на четвертом этаже. Нас проводили через служебный вход, и я обратил внимание на то, что справа от входа стояла конторка с пуленепробиваемым стеклом, за которым сидел дежурный. Дежурный мог, как я потом узнал, нажатием кнопки закрыть все двери первого и второго этажа, в случае нападения - подать сигнал тревоги, тревожная сигнализация была в каждой квартире. По этому сигналу все должны были закрыться на ключ и сидеть и ждать, а мужчины должны были собраться в соответствии с расписанием - кто, где, куда - у своих помещений, с оружием, ибо посольство было территорией Советского Союза. В бытность мою там, насколько помню, такая тревога объявлялась один или два раза, отец мой, проверяя пистолет, «ТТ» или «Браунинг», выбегал, а мы с матерью закрывались в квартире.
Советское посольство в Хельсинки, угол улиц Булевардинкату и Альбертинкату (фото 1930-х годов). Ныне этого здания нет (оно было разрушено в военные годы), на его месте построено новое, в котором находится хельсинский городской магистрат.
Когда входили, я с удивлением узнал в сидевшем за стеклом дежурном одного из наших давних знакомых. Помня наставления отца, я не подал виду, что узнал его, однако он, сделав веселое лицо, хитро подмигнул мне и сказал по-фински: «Хювяя пяйвяя, пойка Юхан!» - то есть «Здравствуй, мальчик Ваня!». Слава богу, что поменяли мне только фамилию. Иногда, для проверки, меня спрашивали: «Как твоя фамилия?», на что я без запинки отвечал: «Васильев». Это была девичья фамилия моей матери, и финской контрразведке докопаться до ее фамилии, конечно же, было невозможно.Финляндия страна очень аккуратная тогда была, ухоженная, со своеобразной архитектурой зданий. Моя мать с самых первых дней пропадала в магазинах. В Совдепии она имела всего какие-нибудь два-три платьица, пальтишко на зиму, туфли (тогда сапог дамских не было) и боты, вот боты я помню. А тут она разоделась и стала полностью элегантной европейской женщиной, настоящей дамой. А у меня со второго или третьего дня появились штаны-гольфы, ботинки на каучуковой подошве, финская шапка с кожаным верхом и с помпоном большим, появились перчатки, курточка, пальто - то есть стал я настоящим финским «пойкой». Иногда я и сам ходил в магазины, для чего приходил к отцу, клянчил у него пять марок. Поначалу меня боялись отпускать одного, пугали, что вот, мол, как-то у военного атташе белогвардейцы похитили сына, которого удалось вернуть только с помощью местной полиции. Надо сказать, что белогвардейцы действительно нападали: отчаявшиеся, приходили с оружием, изможденные, потерявшие надежду вернуться на родину. Рассказывали о таком случае: ворвался как-то в посольство один, весь какой-то задрипанный, в шинели, с горящими глазами, с револьвером: вот вам за все!... Стал стрелять, но пули стекло не пробили, Ну, застрелил его охранник - ведь все происходило на территории, которая под юрисдикцией СССР. Была объявлена тревога, а потом сообщили о происшествии финской стороне. Ну, финны приехали, забрали труп - и инцидент был вроде бы исчерпан. А мне было строго-настрого запрещено отходить от посольства дальше, чем до магазина, и велено не уходить за пределы квартала.
1927 год. Борис Ефимович Штейн - слева. Справа Григорий Сокольников.
(Штейн, как на странно, пережил лихолетье 37-38 годов, что крайне необычно для советских дипломатов того времени - А.К.).
Когда я ходил в магазин, для меня это было что-то вроде открытия Америки. Ходили с мамой, она накупала, и я попробовал, что такое бананы, что такое ананасы, что такое апельсины. Надо сказать, что еда в Финляндии была баснословно дешева. Но вот игрушки были дорогие - потому что «Сделано в Германии», «Сделано в...», и поэтому мне там так никогда и не купили железную дорогу электрическую, о которой я мечтал. В магазинах, в которые мы с мамой заходили, к нам сразу же подбегали приказчики: мадам, что изволите? И крутились вокруг нее, и вертелись, и хорошо, и подносили, и относили. Вранье это, что говорят, что могли покупать только буржуи и высокооплачиваемые служащие, приходили за покупками разные люди.
Иногда отец драл меня ремнем. Первый раз меня пороли, когда я, никому ничего не сказав, во время прогулки, будучи один, увидел на заливе множество местных финских ребят, которые садились в сани, - короче, присоединился я к этой развеселой компании, побывал с ними на островах, где для детей был устроен по случаю какого-то праздника карнавал, с кукольным театром. Когда вернулся обратно в посольство, там уже вовсю был переполох, объявили розыск. Ну, в общем, папаня, закрыв дверь нашей комнаты, от души отходил меня широким ремнем.
Еще одну порку мне выдали за драку с финнами. Была у наших посольских детей манера от нечего делать забираться на крышу нашего посольского гаража, откуда мы могли видеть, что делалось за территорией. А там был какой-то приют для финских детей, где ихние дети под руководством воспитательниц, - это были тетки, как серые мыши, одетые в какие-то мрачного вида хламиды, - гнусавыми голосами пели тягучие молитвы какие-то свои лютеранские. Мы же - а среди нас были и девчонки, тоже дети работников посольства, - забирались по выступающим на стене гаража кирпичам на крышу и оттуда, когда они заводили свои псалмы, дружно начинали: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!...». Воспитательницы их приходили жаловаться на нас в посольство. Отец как-то сделал мне по этому поводу замечание. Я же: «А что, мы только песни поем, мы им не мешаем. Сначала они попоют, потом мы попоем». Ведь мы, воспитывавшиеся в советских условиях, тогда жили такими понятиями: «Наш ответ Керзону», «Наш ответ Чемберлену», ну и так далее. И вот как-то раз, когда мы на улице перед посольством играли, прыгая в квадратах нарисованных на мостовой «классиках», откуда-то набежали эти самые серенькие, как мыши, ихние ребята, и, пользуясь своим численным преимуществом, прогнали нас с этих «классиков», расшвыряли ногами наши камешки и стали на наших «классиках» безобразничать.
Мы же прибежали в школу - была у нас своя школа при посольстве, как же - наших бьют! Собралось нас человек восемь - девять посольских, взяли мы в руки большие ремни и с криками «Урра-а-а!», перебежали через Альбертинкату, на этот бульвар и - по башкам, по спинам! - налупили этих бедных приютских ребят, которые тут же дернули врассыпную. А вечером в посольство пришла целая депутация теток, жаловаться на нас. В общем, досталось мне тогда от отца, да и мать за меня не стала заступаться.
А еще одна порка была связана с каким-то разведывательным заданием отца. Но все по порядку. Начну с того, что отец, после того как я несколько раз сходил по магазинам, попросил меня вот о чем: «Ты, Ваня, когда будешь еще ходить, посмотри, как тут дворы. А потом нарисуй мне, ну, как в Ленинграде, схему проходных дворов, хорошо?» Ясно, для чего нужна была эта схема проходных дворов вблизи от посольства и в ближайших кварталах: чтобы отрываться от шпиков. Что я и исполнил, это было мое первое разведывательное задание, то есть незаметно обследовал все ближайшие проходные дворы. В общем, я уходил как будто в магазин, потом шел в кино, потом возвращался, заходил во дворы, смотрел, как грузятся машины. Причем мне было сказано: «Ты изображай, что это тебе очень интересно». Но, тем не менее, волей-неволей я все же обратил на себя внимание на улице, когда прогуливался этак часов в пять или в шесть: ко мне подошел человек, по-моему, это был какой-то инспектор, школьный, наверное, и стал мне что-то говорить по-фински. Я догадался, что он интересуется, почему я на улице в такой поздний час, и тогда сказал ему по-русски: «Я - советский подданный, русский, из посольства, Альбертинкату каксикюмментявииси». «Э-я-я-я», - сказал «чухна» и отвязался от меня. Ну, и слава богу. Так что там. дети по вечерам не гуляют, вообще вечером детей, школьников, на улице не видно.
И вот как-то отец и говорит мне: «А не хочешь ли ты прокатиться здесь на трамвае, ну, помнишь, как мы с тобой в Ленинграде катались? Давай сядем на «семерку», которая у нас мимо посольства по улице Булевардинкату проходит». - «Давай», - согласился я. - «Ну, пойдем, только сначала зайдем в магазин, а потом пройдем вот тут, двором, ты мне обещал показать проходные дворы». - «Давай, папа».
Мы, значит, с ним делали так: пойдем совершенно в дру-iyro сторону, в сторону магазина «Фазер», потом пойдем туда, где машины разгружались, где подвал, там проходной двор такой - и потом выходили на Булевардинкату и сразу же садились в подошедший трамвай. Это у бати моего старые такие оперативные штучки. И мы ехали на «семерке» до конечной остановки. «Семерка» шла по проспекту, который сейчас называется «Проспект Маннергейма», мимо здания Сейма. Конечная остановка этого трамвая находилась рядом с военным училищем. И вот мы там выходили, эта «семерка» уходила, мы ждали другую. Пока ждали, смотрели. Я видел, как из училища выходят финны, в серых шинелях, с разными знаками различия. Я спрашивал: «А это что означает у финнов?» - «А это стрелки, это связисты, - отвечал отец, - а, впрочем, давай не будем говорить тут по-русски, чтобы не обращать на себя внимание». В общем, дожидались мы следующего трамвая.
А как-то купили мне бутсы и настоящий футбольный мяч. Родители мне говорят: «Поедем в парк, на травку, там ты их и опробуешь». Приехали мы с мамой в большой зеленый парк, это в северной части Хельсинки. Нашли скамейку, сели. Отца не было: скорее всего, потому, что за ним мог быть «хвост», ну, и все такое прочее. Мама, значит, мне и говорит: «Вот смотри: там сидит тетя. Ты покатай свой мячик, а потом под нее подкати. А я подойду к ней, заберу мячик и извинюсь». Я зарезвился - впервые у меня настоящий мяч, настоящий бутсы! - и вместо того, чтобы аккуратно, как велели, подкатить мяч к тете, так стукнул по нему ногой, так сказать, от души, что мяч угодил ей прямо в спину, да так, что она аж выгнулась. Мать, конечно, подбежала - простите-простите! Та как-то криво улыбнулась. Что они там эти несколько секунд делали, я не знаю, но, видимо, неспроста мне было велено «подкатить под нее мячик». И только через много-много лет, когда я приехал к отцу на побывку и мы сходили с ним в театр, где посмотрели спектакль «Хозяйка Нискавуори», поставленный по произведению писательницы Хеллы Вуолийоки, отец, приняв хорошую порцию коньячку, прищурился и сказал: «А помнишь тетю, которую ты когда-то в Хельсинки ударил мячом по спине? Так вот, она является автором этой пьесы». Я сейчас знаю, что она сочувствовала тогда нашей стране и, наверное, передавала какую-то информацию.
А еще помню антисоветский шабаш, когда проходил суд над Антикайненом, который нелегально прибыл в Финляндию - здрасьте, я ваш генсек! - и тут же был арестован, вместе со всем ЦК. Был судебный процесс. Я только помню, что в посольстве все ходили очень мрачные, потому что были по этому поводу демонстрации. На той стороне, через улицу, отгороженные полицейским кордоном, стояли люди, их было много, ну, человек пятьсот, по всему Г-образному периметру здания посольства на улицах Булевардинкату и Альбертинкату, некоторые пытались бросать камни, звякнуло одно или два стекла -дзинь! дзинь! Ну, разбили они стекло, как отец потом говорил, в клубе, там окна большие были, правда, с металлическими шторами. В общем, продемонстрировали они нам свое, так сказать, отношение.
А еще около фонтана, что в начале Эспланады, проходил митинг политических сил. Меня, значит, пригласил к себе Поздняков, первый секретарь посольства, и сказал: «Ваня, я знаю, ты хорошо рисуешь, правда?» - «Правда», - говорю я. -А он: «А хочешь, я подарю тебе карандаш?» И был это не простой карандаш, а металлический, со многими цветами, которые выдвигались, - я такого еще никогда не видел, карандаш был большой, шикарный. И он мне говорит: «Я тебе его подарю, а ты сходи и посмотри на это сборище, только выйди так, чтобы было незаметно. А потом, когда придешь, расскажешь мне, какие там были знамена».
Я пошел, посмотрел, какие там были флаги. Был, к примеру, флаг с медведем, который держал в лапах елку, что ли. Наверное, это была группа от Карельского академического общества. «А вот такой был?» - спрашивает он и показывает картинку. Да, был, говорю я. В общем, это был митинг протеста против вмешательства Коминтерна и СССР во внутренние дела Финляндии. И вот, значит, получил я в подарок этот карандаш, который, кстати, был английский, потому что на нем стояла надпись: «Made in England».
А теперь я расскажу о том, за что отец меня в очередной раз выпорол ремнем. Ему было поручено какое-то важное задание, в котором, как я скоро понял, предстояло принять участие и мне. Меня готовили и наставляли довольно долго, причем отец все время подчеркивал: «Ни одного слова по-русски в трамвае, я тебя очень прошу».
Сели мы совершенно на другой остановке, затем пересели на другой трамвай. И надо же - опять мы проезжали по своей Булевардинкату наверх, на трамвае, и как раз пересекали улицу в момент прохода смены почетного караула. Я сидел, смотрел молча, сзади стоял молча мой отец - я не с матерью, с отцом ехал, это было для меня как-то необычно. Мне было сказано: ни в коем случае не открывать рот, не говорить ни о чем! И вот я вижу: идет парадный караул, в светло-серых таких куртках, или в шинелях, сейчас не помню, с оркестром, ор-50 кестр выдувает медь: «Пумба-юмба, пумба-тумба». Флаг развевается бело-синий, крест на флаге большой такой, со львом, гуляющим по мечу и с мечом в лапах. Ну и, засмотревшись, значит, на это зрелище, заслушавшись оркестром, а поворачиваюсь к отцу - а народу в трамвае много, многие стоят - и во весь голос спрашиваю: «Папа, а неизвестный солдат тоже был фашист?» Я увидел, как отец сразу же изменился в лице. Я тут же был выдернут из трамвая - хорошо, что не на ходу, трамвай стоял на перекрестке, пропуская парадный строй, и двери были открыты. И вот вернулись мы, значит, в посольство, где батя мне таку-ую порку учинил! Отхлестал ремнем он меня от души - видать, задание было важное, а я возьми да и сорви его!
О пребывании в Хельсинки у меня остались исключительно хорошие воспоминания, и когда меня, еще до окончательного возвращения семьи, во время очередного приезда в Ленинград - а надо сказать, за эти два года мы приезжали домой несколько раз, иногда родители ездили без меня - оставили на время у родственников, я так плакал, так хотел обратно в Финляндию! Но вскоре настало время, когда я должен был идти в школу, а потом неожиданно для меня вернулись и мои родители. Было это в 35-м году. К тому времени в органах госбезопасности, в которых служил мой отец, ввели новую форму. Ему присвоили звание «лейтенант госбезопасности» и предоставили в Большом доме служебный кабинет. К тому времени Большой дом был уже построен, на Литейном проспекте. Иногда я бывал там, вроде как приходил на экскурсию, отец меня проводил через КПП. Кабинет его располагался на втором или на третьем этаже, с видом на Литейный».
Иван Иванович рассказывал еще, что иногда отец в Хельсинки, собираясь куда-то, маскировался. Как-то раз, когда были в театре, он, как только началось представление, вдруг куда-то исчез, а на его место пришел и сел рядом с матерью один из работников посольства, отца же служебная машина отвезла обратно в посольство, откуда он, изменив внешность, через короткое время куда-то направился. Видимо, таким вот образом он хотел сбить возможную слежку. Как-то, когда ему поручили какое-то очень серьезное задание, он пару раз уезжал, переодевшись и загримировавшись так, что его было не узнать. Куда он ездил - бог ведает. Мать ходила вся сама не своя, очень переживала. Много лет спустя отец рассказывал сыну, что если бы он тогда попался, то мог быть запросто арестован, поскольку, согласно его статусу в посольстве, дипломатическая неприкосновенность на него не распространялась. Рассказывал еще, как пытался съездить в район строительства фортификационных сооружений на Карельском перешейке, но, по его словам, неудачно, как ездил в Выборг, где, садясь в трамвай, обнаружил за собой «хвост». Вышел, значит, на остановке, краем глаза увидел, что те двое тоже вышли. Он деланно шагнул в сторону от остановки (следившие за ним, приняв это за чистую монету, переместились в том же направлении), а затем, резко развернувшись, проворно заскочил в уже начавший набирать ход трамвай, в то время как следившие, не ожидавшие такой прыткости, остались на остановке.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2014-05-06 08:14 pm (UTC)Сейчас-то мы знаем - приходить-то могут все, вот деньги не у всех почему-то. Парадокс!
no subject
Date: 2014-05-06 09:03 pm (UTC)no subject
Date: 2014-05-07 07:33 pm (UTC)no subject
Date: 2014-05-07 08:19 pm (UTC)no subject
Date: 2014-05-08 06:31 am (UTC)no subject
Date: 2014-05-06 08:26 pm (UTC)no subject
Date: 2014-05-06 08:29 pm (UTC)no subject
Date: 2014-05-06 08:38 pm (UTC)"Paikalla sijaitsi vuoden 1939 lopulla Neuvostoliiton suurlähetystö. Kun punaiset ilmavoimat pommittivat talvisodan alkupäivinä Kamppia ja Hietalahtea - siis sinne pommit ainakin putosivat - vihollisen lähetystö tuhoutui pommituksessa. Tarpeettomaksi se oli tietysti tuolloin jo käynytkin kun maat olivat sodassa keskenään ja kun lähetystön henkilökunta oli jo poistunut paikalta."
http://pappanblogi.blogspot.fi/2012/02/historiaa-huokuva-talorypas.html
Правда далее в этом блоге неточность: нынешнее обширное посольство с парком на Tehtaankatu - это не "построенное финнами", а полученное СССР в счёт репараций посольство Германии.
no subject
Date: 2014-05-06 08:55 pm (UTC)"<...>
Еще в консульстве меня предупредили, что в Териоках придется сойти и остаться на какое-то время для оформления въездных документов. На платформе меня встретил человек с макинтошем горохового цвета на руке. Учтиво улыбаясь, он спросил меня, не я ли Кудрявцев, и предложил сдать чемодан тут же на хранение. Розы же я захватил с собой. «Вам придется здесь переночевать. Инспектор звонил сегодня и сообщил, что ему сегодня приехать не удастся». Я это оповещение истолковал так: ну, повели меня опять в «кутузку». Что же, где наш брат не побывал…
Скоро мы остановились перед деревянным домиком, утопающим в цветущих кустарниках. В доме нас встретила пожилая женщина и молодой парень в светлой рубахе. На столе стояли чашки. Пахло свежим кофе. Нас пригласили к столу. Настроение улучшилось: не того-то я ожидал. Молодой парень принес какой-то горшок и поставил в него мои цветы.
После кофе встретивший меня господин и пожилая женщина удалились и мы с парнем остались вдвоем. Я понял, что он мой стражник. Но какой же это был стражник! Широкая, дружелюбная, улыбающаяся физиономия, желание помочь и понять… Подбирая с трудом русские слова, он и искренней любознательностью старался выяснить, кто я, откуда, чем занимаюсь и куда, не зная местных языков, думаю направиться. Поначалу нам было очень трудно понять друг друга, но вопросы парня были такие простые и естественные, что вскоре мы нашли общий язык и смогли объясниться. Через некоторое время парень заявил, что пора обедать и пошел готовить.
Я стал осматриваться. В комнате было уютно и чисто. На полу лежали разостланные половики-дорожки, на открытых окнах развевались легкие светлые занавески, а за ними виднелись кусты персидской сирени и благоухающего белого шиповника в полном цвету. Откуда-то доносились тихие звуки классической музыки по радио, прямо в окно открывался вид на роскошную белую церковь. Это был терийокский православный храм.
Моя «кутузка» оказалась более похожей на хороший пансионат, чем на предварительное заключение. К тому же с кухни доносился вкусный запах жареного мяса... Я почувствовал острый голод и вспомнил, что со вчерашнего дня ничего обстоятельного не ел. Стражник еще и редкое блюда. Тут дело не до диетики!
После пережитых волнений я, наконец, расслабился. Сытный обед клонил ко сну. Парень это заметил и вежливо предложил мне отдохнуть. Я кивнул головой и в знак согласия и протянулся. Сквозь слипающиеся веки я видел словно сон непривычную обстановку и слышал удаляющие шаги стражника.
<…>
На следующий день явился ожидаемый инспектор, прекрасно говоривший по-русски. Поздоровавшись, он извинился, что был причиной задержки моего пути, после чего заполнил акт о моем прибытии и еще какую-то анкету. Теперь я , в сущности, был свободен и мог бы ехать дальше, но в тот день не было прямого сообщения поездом до Гельсингфорса, и инспектор посоветовал мне переждать еще одни сутки, отдохнуть и погулять по местечку. Я охотно принял его совет и остался на попечении парня стражника, который просто изощрялся в кулинарном искусстве, подавая к кофе свежеиспеченную коврижку.
Я изумительно выспался при открытых окнах и хорошо погулял. Это был день моего Ангела. невольно я сравнил его с предыдущими именинами, проведенным на Шпалерной… На следующее утро явился первый встретивший меня господин и проводил до станции, где мне выдали чемодан, Я распрощался с милым стражником, отблагодарив его как умел и оставив в знак признательности ему свои розы. Путь мой продолжался".
no subject
Date: 2014-05-06 08:58 pm (UTC)"Еще выезжая из Ленинграда, мы знали, что в Гельсингфорсе у нас есть кое-какая пристань, так как там обосновалась мамина дальняя родственница. Надеясь « отсидеться», она с супругом сразу после революции уехала из голодного Петрограда в центральную Сибирь, где у мужа были торговые связи. Но очутились они в самой гуще революционных событий и были вовлечены в поток беженцев. затем очутились в Китае и добрались до Мукдена. Оттуда, совершив чуть ни кругосветное путешествие, родственники доплыли до Гельсингфорса, где и остановились. Затем муж скончался, вдова сняла комнату у своей знакомой, которая тоже знала маму еще по школе. Вот к этим-то бедным женщинам нагрянули как снег на голову сначала Андрюша, затем мама с папой. Их приняли крайне радушно. Хозяйка отвела приехавшим свою комнату, а сама перебралась в большую двухоконную кухню.
Жизнь в подобном «колхозе» была, несомненно, испытанием и для хозяев и для жильцов. Андрюша жил свои ритмом. Он получил место чернорабочего на корабельной верфи, вставал рано, приходил домой продрогший, усталый. Вскоре он захворал и семье пришлось обратиться за коммунальной помощью. Затем Андрея приняли на Кабельный завод, где работало немало русских беженцев. Там условия труда были иные, но тоже нелегкие. в отделении просмолки изоляционных материалов было жарко, душно и грязно.
Семья знала о моем и Володином предстоящем приезде. Однако, за неимением средств, решить квартирную проблему не могла. Я появился на пороге с одним чемоданчиком в руках, но за мной малой скоростью шли ящики с книгами и прочими вещами. Предстояло решать вопрос, куда и как девать все барахло. Вещи нам помог доставить на дом знакомый хозяйки, милый Коля Дернятин. Он взял у меня квитанции, и на следующий же день мои ящики были доставлены на квартиру. Быстро поняв ситуацию, он спросил меня, не нужна ли мне работа. Я ответил утвердительно. «А не хотите ли стать маляром?» – продолжил Коля. «Здесь есть подрядчик, у которого все рабочие русские. Я поговорю с ним и вам сообщу».
Вечером Коля позвонил и велел явиться в понедельник к семи утра к жилому дому около лютеранской кирки Св. Иоанна. Так неожиданно просто для меня решился вопрос с работой. В назначенное время я явился на работу в новенькой белой прозодежде. Меня встретил говорящий по-русски мастер, который тут же поручил скоблить и красить смоляным лаком пожарные лестницы шестиэтажного дома. К вечеру моя белая прозодежда стала пегой.
no subject
Date: 2014-05-07 05:09 am (UTC)---------------------------
Семейное захоронение Дернятиных на Православном кладбище в Хельсинки
Семейное захоронение Кудрявцевых на Православном кладбище в Хельсинки
Церковь Св. пророка Илии на православном кладбище в Хельсинки,
построенная по проекту архитектора И. Н. Кудрявцева в 1957 году.
no subject
Date: 2014-05-06 09:02 pm (UTC)<…>
Вряд ли есть смысл описывать мои первые впечатления по прибытии в Гельсингфорс. Все слишком резко отличалось от привычной обстановки в нашем бедном, но великом и богатом своими архитектурными ансамблями и своей культурной жизнью Петербурге. Старая часть города была по характеру сродни Петербургу; она вызвала у меня наибольший интерес и показалась родной и близкой. Восхищение вызывала приморская красота города-гавани. Но наибольшее впечатление на меня произвела чистота улиц и скверов, в парках обилие кустарников и цветов, которые никто не срывал и не топтал. Люди были повсюду чисто и опрятно одеты. В те годы все женщины, даже летом, носили легкие и черные пальто и какие-то шляпки, словно форму, благодаря чему социальное различие не бросалось в глаза. Маленькие дети были похожи на разодетые веселые куколки, а мальчишки лет 8–12-ти, несмотря на летнее время, были также опрятно одеты и носились на своих велосипедах, поражая ловкостью и беспечностью и спускаясь на них даже по лестницам! Поразило меня в городе поначалу также множество собак всевозможных пород.
Но не до внешнего облика новой родины тогда было только что приехавшему человеку. Мысли невольно обращались к житейским вопросам, в том числе к сравнению стоимости услуг и товаров, с учетом, разумеется, реального заработка в обеих странах. Я сравнил стоимости здесь и там…
Как специалисту-профессионалу с высшим образованием, работавшему на трех службах одновременно, там, «у нас», мне надо было трудиться более трех месяцев, чтобы приобрести, например, костюм, рубашку и обувь. Здесь же, работая как подмастерье маляра и получая всего лишь 5 марок 50 пенни в час, – когда мой мастер зарабатывал 12 марок в час – я мог купить себе то же самое за зарплату одного месяца. Я это понимал с трудом и с трудом верил окружающему себя непривычному быту.
Но дело было не до нарядов. После моего приезда нас в наемной комнате у знакомой ютилось уже четверо. Семья стала ожидать Володю. О судьбе сестры мы ничего не знали. Несмотря на это, с квартирой следовало неотложно что-то предпринимать. В городе был жилищный кризис и получить квартиру было чрезвычайно трудно.
С отъездом из СССР сестры Жени дело складывалось весьма сложно. Еще года за два до нашего отъезда, она была уволена из архитектурного бюро профессора Л.В.Руднева. Несмотря на то, что работала она там давно и занимала известное положение, когда до ГПУ неожиданно дошло, что в бюро работает иностранная подданная, профессора вызвали в Москву, обвинили в отсутствии политической бдительности и – уволили «иностранку». Чтобы смягчить обвинения ни в чем не повинного профессора, сестра заявила о своем желании принять советское подданство, продолжая тем временем жить по временному свидетельству. Однако ответа на свое заявление она никакого не получила, ни в ту, ни в другую сторону. Мы же вообще ничего о ее судьбе не знали.
Тем временем, в ожидаемый срок, недели через четыре после моего приезда, к семье присоединился Володя. А еще через пару недель, совершенно неожиданно, ко всеобщей радости и облегчению, на пороге с чемоданчиком появилась Женя. Тут, волей-неволей, нам пришлось выселяться. К счастью, через знакомства, в хорошем районе Тэлэ удалось раздобыть маленькую двухкомнатную квартиру в 40 кв. м. на шесть человек.
no subject
Date: 2014-05-06 09:04 pm (UTC)Хотя помещение и освобождалось только к осени, все же главная бытовая проблема была решена. Оставалось лишь обзавестись кое-какой мебелью. В рабочем квартале Сэрнэс нашелся комиссионный магазин и мы купили типичные для того времени финские патентованные железные кровати «хетека», опускавшиеся и подкатывающиеся одна под другую, так что у женщин в комнате ночью, при раздвинутых кроватях проходу оставалось всего 30 сантиметров. Папу разместили в алькове, а кровати братьев поставили в главной комнате вдоль стен, оставив посередине место для раздвижного овального стола с шестью легкими скрипучими стульями. Под окном соорудили письменный стол из книжных ящиков. В сущности, обстановка была такая, в какой жили в то время не только русские беженцы, но и финны-переселенцы, и, кроме изобилия книг, ничего, пожалуй, чрезвычайного в ней не было.
При выезде из Советского Союза право на вывоз, пусть даже собственных, вещей был строго регламентирован. Разрешалось, например, взять одно зимнее и одно демисезонное пальто, два костюма, часы – серебряные или золотые, 400 грамм серебра (= 6 столовых ложек), небольшое количество рубашек, обуви, белья и прочей мелочи. Всего навсего у каждого из нас при прибытии вещей было с маленький чемоданчик. Мне же удалось вывести еще основное мое достояние – профессиональную литературу. Мы имели также право обменять какую-то сумму рублей на финские марки. Эти деньги и ушли на скромное оборудование нашей квартиры.
Наше новое пристанище радовало и утешало. Постепенно мы теряли страх непредвиденных вторжений властей в семейную жизнь: ночных обысков, допросов, запретов и т.п. Самым замечательным, однако, было чувство собственного уголка. Можно было, по приходу с физической работы, избавиться от грязной прозодежды, принять горячий душ и почувствовать себя человеком.
<…>
Между тем, первое мое финское лето сменилось осенью и внешние работы по краске домов заменились внутренними. Однако еще в октябре месяце нам приходилось красить наружные фабричные стены. Это делалось по методу набрызга: огромная кисть обмакивалась в густую известковую смесь и краска летела одним махом на стену. Работать надо было быстро, и брызги летели повсюду, в том числе на физиономию еще не вполне опытного маляра. Несмотря на смазывание лица вазелином, холод и ветер помогали извести проедать защиту, и на коже образовались мелкие язвочки. Увидев меня с воспаленным лицом, знакомый мне архитектор Леонид Евлампович Курпатов решил любезно походатайствовать в мою пользу и заинтересовать своего директора Пауля Бумана и его русскую жену-художницу судьбой нашей семьи.
Посетив нас и увидев мои работы и книги, директор Буман пригласил меня на переговоры, ссылаясь на плохие времена, он не обещал мне большого оклада. Чего более, как проектировщик я поначалу зарабатывал бы меньше чем маляр. Однако условия работы были куда интереснее. Я попал под руководство широко образованного Курпатова, и наше с ним знакомство перешло в крепкую дружбу всей семьи. Дружба эта крепла и продолжалась до самой кончины Леонида Евламповича. Общие художественные интересы свели нас еще и с другими людьми, ставшими впоследствии близкими друзьями. В их числе были художник-скульптор Михаил Николаевич Шилкин с женой и семья Губерцетелей, с которыми мы оказались в родстве.
Что же касается языка общения, то, сразу же по приезде в Финляндию, мы с большим прилежанием взялись за изучение финского языка. Однако, поступление на работу в фирму Буман дало моим занятиям другое направление: мой работодатель оказался финским шведом. Следовательно, в конторе языком общения был исключительно шведский, который мне, как человеку, знающему немецкий, было несравненно легче усвоить. Так случайно определился мой «выбор» местного языка.
<...>
Источник: Из наследия русских в Финляндии: Воспоминания И. Н. Кудрявцева. «Листки из семейной хроники Кудрявцевых». Редактор публикации Natalia Baschmakoff // Studia Slavica Finlandensia, Tomus XIII. Helsinki, 1996. C. 184–235: http://www.kolumbus.fi/edvard.hamalainen/docs2/kudrjavtsev.htm
no subject
Date: 2014-05-06 09:12 pm (UTC)no subject
Date: 2014-05-06 10:00 pm (UTC)Дальше, думаю, фантазии на тему французских булок с включением кулёр лёкаль из бедекеров.
no subject
Date: 2014-05-06 10:03 pm (UTC)И ведь именно из таких долбо...бистых "фанатиков" потом антисоветчики и получаются. Типа "разочарованные" - которым кто-то, допустим, сказал, что "березки только в России растут" (!), а он, допустим, взял и увидел их в той же Канаде.
Дякую тоби, боже, что я не из этой породы. :-))))
no subject
Date: 2014-05-07 06:38 am (UTC)Записывайте меня в либералы.
no subject
Date: 2014-05-07 07:41 am (UTC)no subject
Date: 2014-05-07 08:00 am (UTC)http://eh49.livejournal.com/27800.html
http://eh49.livejournal.com/31502.html
http://eh49.livejournal.com/32345.html
no subject
Date: 2014-05-07 08:56 am (UTC)Вот сейчас в России все же не так, как на Западе. Почему?
Потому, что "Путин-коммуняка" (у власти те же коммуняки")?
Потому, что не провели "люстрацию"?
Потому, что "у народа рабское сознание"?
Потому, что не уничтожили все памятники Ленину, не переименовали все улицы и не запретили "лживое советское кино"?
Потому, что не отобрали право голосовать на выборах у "совков" (как в Прибалтике)?
Или еще почему?
Каков Ваш ответ?
no subject
Date: 2014-05-07 08:55 am (UTC)no subject
Date: 2014-05-07 09:34 am (UTC)Вот одно из воспоминаний «карельского дедушки»:
http://www.kolumbus.fi/edvard.hamalainen/docs2/t.hanninen.htm
no subject
Date: 2014-05-07 11:52 am (UTC)А так-то у меня ведь свои дед и бабушка были, еще недавно. Правда, не карельские. Ну, так не всем везет, как говорится. :/ Но свое отношение к тогдашнему СССР я унаследовал от них. Что и логично - я ведь на них похож, а не на других. И уж точно - не на тех знаменитостей, чьи мемуары выходят отдельными книгами.
no subject
Date: 2014-05-07 12:35 pm (UTC)------------------
Чтобы впитать в себя дух "Краткого курса", вовсе не обязательно читать именно первоисточник:
Краткий курс истории ВКП(б): http://lib.ru/DIALEKTIKA/kr_vkpb.txt